Наш собеседник — подполковник Мацей Мориц из Фонда национальной обороны, юрист, бывший офицер Службы военной разведки Польши, ветеран афганской миссии и руководитель разведывательного подразделения польского воинского контингента в Афганистане.
Мацей Мориц — юристконсульт и эксперт по вопросам государственной безопасности и защиты от саботажа. Он специализируется на информационной войне, диверсионной деятельности и анализе уязвимостей в системах безопасности. В Фонде национальной обороны он координирует правовые и логистические аспекты проектов, следя за тем, чтобы обучающие программы и практические решения были не только эффективными, но и полностью соответствовали закону.
Мацей Мориц - презентация в составе Фонда национальной обороны. Фото: linkedin.com/
Итак, корни российских спецслужб уходят глубоко в прошлое — от опричнины Ивана Грозного и Третьего отделения, царской политической полиции XIX века, через ЧК, сталинский НКВД и советский КГБ — к современной ФСБ. Какие элементы этих исторических традиций, на ваш взгляд, сохраняются и продолжают работать по сей день?
Мацей Мориц: Это непрерывность и жесткость. Основным преимуществом российских спецслужб является глубокая институциональная память. Ни советские, ни постсоветские российские спецслужбы никогда не переживали радикальных разрывов или системных «перезагрузок». Никогда не прерывалась преемственность самих служб, их структур, кадрового аппарата и сети агентурных источников. По сути, это всегда была одна и та же служба, даже если менялись названия, организационные схемы, методы работы и руководители. Именно эта институциональная память во многом определяет их эффективность и оказывает решающее влияние на способность российских спецслужб последовательно и успешно достигать поставленных целей.
Видите ли вы ключевое отличие в роли российских спецслужб тогда и сейчас? Можно ли сказать, что с приходом к власти Владимира Путина, бывшего офицера внешней разведки КГБ, произошёл принципиальный перелом в их функционировании?
Мацей Мориц: Произошла огромная перемена, потому что до распада Советского Союза спецслужбы выполняли, в первую очередь, служебную функцию по отношению к власти. Однако с приходом Владимира Путина ситуация принципиально изменилась: спецслужбы сами стали властью. Фактически именно они определяют направления и ключевые тренды российской политики. Люди, вышедшие непосредственно из спецслужб или тесно с ними связанные, сегодня составляют узкое руководство государства. Одновременно усиливающееся ГРУ начало менять свои методы работы, в том числе за счёт привлечения к сотрудничеству людей без военного прошлого. Это существенно усложнило идентификацию как лиц, сотрудничающих со службой, так и её кадровых офицеров. Если раньше следы таких людей действительно можно было искать в российских военных академиях, то на сегодняшний день сделать это стало значительно труднее.
Мы, как журналисты, борющиеся с дезинформацией, и как польское общество, сталкиваемся с фейками и диверсиями. С одной стороны, российские спецслужбы проявляют исключительное коварство, с другой — настойчивость в достижении своих целей, например, в поиске людей для выполнения диверсионных заданий. С учётом полномасштабной войны России против Украины после 2022 года, как изменились задачи и методы работы российской внешней разведки?
Мацей Мориц: Здесь можно выделить две ключевые тенденции. Первая — это крайне эффективное и масштабное использование социальных сетей для вербовки сотрудничества, прежде всего на самом низком, тактическом уровне. Таких людей нередко привлекают для выполнения одного конкретного задания, после чего ими фактически жертвуют: служба, которая их завербовала, больше о них не заботится. Эти действия носят разовый, ситуативный характер. Вторая тенденция — резкая эскалация дезинформационных операций, развернутых сегодня в по-настоящему огромных масштабах и при вложении колоссальных ресурсов. Эти кампании ведут к поляризации общества и тем самым способствуют закреплению политики Кремля — за счёт ослабления готовности обществ поддерживать Украину, оказывающую сопротивление российской агрессии, и за счёт перенаправления общественного внимания на вопросы внутренней политики.
Можно ли считать, что в Польше российские спецслужбы больше сосредоточены на воздействии на инфраструктуру, а не на государственных руководителей? Неужели диверсии для них важнее, чем попытки повлиять на политику страны в отношении России?
Мацей Мориц: Нет, не важнее. Но речь идёт о том, что изменение геополитических условий неизбежно приводит к изменению задач, которые ставятся перед спецслужбами. Если до 2022 года на территории Польши доминирующую роль играл гражданский российский разведывательный аппарат — что было вполне естественно, — то в настоящее время чрезвычайно активным стал военный разведывательный компонент. Его интересы принципиально отличаются от интересов гражданской разведки. Это, разумеется, не означает, что активность гражданской разведки снизилась; речь идет скорее о перераспределении акцентов и расширении спектра задач в новых условиях.
На ваш взгляд, могли ли спецслужбы, или та их часть, которая скрытно настроена против Путина, намеренно вводить его в заблуждение, заставляя думать, что Украину можно захватить за три дня? Или это было скорее проявлением некомпетентности ГРУ?
Мацей Мориц: Думаю, что это не было ни сознательное действие спецслужб, направленное против президента Российской Федерации, и ни недостаток информации. Всё указывает на то, что у российской стороны были весьма качественные разведданные. Проблема заключалась в их неверной интерпретации. Характер вовлечённости и сам способ ведения боевых действий на начальном этапе войны — ставка на манёвр и продвижение огромных танковых колонн, которые в итоге застряли по пути к Киеву и Харькову, — свидетельствуют о том, что, опираясь на полученную информацию, Россия исходила из предположения: украинское государство быстро рухнет, Украина фактически «согнётся» под воздействием мощных ударов, нанесённых в первые дни войны. К счастью, произошло иначе.
Считаете ли вы, что у ФСБ есть какие-то отличительные особенности по сравнению с аналогичными спецслужбами в других странах?
Мацей Мориц: Отсутствие демократического контроля. Это позволяет российским спецслужбам чрезвычайно быстро адаптироваться к меняющимся условиям, в которых они действуют. Это дает им возможность идти на жёсткие, в том числе силовые — так называемые кинетические — действия, включая физическую ликвидацию политических противников Кремля по всему миру, фактически не подвергая своих сотрудников, офицеров, риску привлечения к уголовной ответственности.
Вопрос к вам как к юристу: как на практике применяется уголовная ответственность к человеку, распространяющему дезинформацию? Можно ли определить, делает ли он это неосознанно — просто не проверив информацию, или специально, чтобы посеять панику, сомнения, национальную рознь? От многих людей я слышала, что это довольно сложно на практике. По-Вашему мнению, если эта сложность действительно есть, то в в чём она заключается?
Мацей Мориц: В крайне тонкой грани между дезинформацией и свободой слова — грани, которую с точки зрения юриста чрезвычайно трудно чётко провести. Необходимо так выстроить рамки, чтобы, с одной стороны, гарантировать и защищать общество от вредоносного информационного воздействия, а с другой — не подвергать уголовной ответственности людей, которые распространяют подобный контент неосознанно или просто выражают собственные убеждения определённого содержания. Выявлять дезинформацию как явление возможно, однако с правовой точки зрения мы до сих пор не выработали определения, которое было бы полностью функциональным. Такого, которое одновременно обеспечивало бы базовые гарантии прав человека и при этом эффективно защищало бы общество от актов дезинформации.
Автор передачи: Ирина Завиша