Может ли Таджикистан изменить политическую систему после эпохи Эмомали Рахмона и кто способен стать альтернативой нынешней власти? Лидер таджикской оппозиции Мухиддин Кабири — о преемниках Эмомали Рахмона, роли трудовых мигрантов и перспективах смены власти в Таджикистане.
Вы сейчас живете в Европе, у Вас есть статус политических беженцев?
Да, у меня есть статус политического беженца. Такой статус получили и многие мои коллеги по партии. Но, к сожалению, не все. Бывают случаи, когда европейские государства считают недостаточными представленные факты и аргументы и отказывают в предоставлении такого статуса. Однако это скорее исключение. В целом европейские страны, понимая ситуацию в Таджикистане, в регионе и вокруг нашей партии, предоставляют нам политическое убежище. Иногда, особенно среди отдельных чиновников местного уровня, не хватает информации. Или же они идут на поводу у дезинформации со стороны таджикских властей и депортируют таджикских политических эмигрантов из Европы. Например, нашумевшее дело Абдулло Шамсиддина — сына члена политсовета нашей партии. Немецкие власти депортировали его, поверив заверениям таджикских дипломатов, что на родине ему ничего не угрожает. Ему выдали документы на возвращение и насильно депортировали в Таджикистан. Прямо в аэропорту в Душанбе его арестовали и приговорили к семи годам лишения свободы. Он до сих пор находится в тюрьме.
Европейские чиновники могут просто не понимать, что у человека, нуждающегося в политическом убежище, зачастую нет документов, подтверждающих его статус, потому что он не может получить их в своей стране.
Абсолютно верно. Они говорят: у нас есть документы, есть официальные заверения таджикских дипломатов, что этому конкретному человеку ничего не грозит. Знаете, у меня самого есть письмо таджикского генерального прокурора, адресованное европейским государствам, с просьбой депортировать меня обратно в Таджикистан. Там говорится, что мне гарантируют справедливый суд, что ко мне не будут применяться пытки и прочее. Но такие пытки применялись к моим коллегам. И кто-то в Европе может поверить этим словам. Если пишет генеральный прокурор или посол Таджикистана в Германии или Франции, значит, так оно и есть. Потому что в их представлении чиновник не должен лгать.
Насколько я понимаю, многие в Таджикистане нормально относятся к власти Эмомали Рахмона, потому что воспринимают ее как понятную и стабильную. Есть ли в обществе запрос на смену власти?
Запрос на перемены существует у определенной части населения — прежде всего в диаспоре и среди более образованных слоев общества. У другой части населения такого острого запроса нет. Менять власть всегда сложно, потому что ты не знаешь, что получишь взамен. Это риск. Но власть нужно менять регулярно. Если она остается слишком долго, начинается концентрация полномочий, закручивание гаек. История это неоднократно показывала. Власти внушают людям, что все новое и неизвестное обязательно плохо.
В Таджикистане боятся войны?
Очень боятся. У нас есть печальный опыт гражданской войны. Нынешняя власть вообще обвиняет все демократические, исламские и национальные силы в том, что именно они стали ее зачинщиками. Власти постоянно говорят людям: если будете стремиться к большей свободе, получите новые проблемы.
Когда ваша партия еще действовала в Таджикистане, был шанс изменить власть?
После подписания мирного соглашения в 1997 году такой шанс был, хотя и небольшой. В соглашении было закреплено, что вопрос власти в Таджикистане должен решаться через выборы, что в стране будут существовать плюрализм и многопартийность. Но затем свою роль сыграло множество факторов. Во-первых, соседний Афганистан уже тогда был охвачен борьбой с терроризмом, с «Аль-Каидой» и талибами. Эмомали Рахмону удалось представить борьбу с оппозицией, в том числе исламской, как часть борьбы с терроризмом. Международному сообществу стало не до Таджикистана. Было слишком много других кризисов и конфликтов. Позже началась арабская весна, обострилась ситуация в Афганистане.
Рахмон решил изменить Конституцию, запретить реальные политические партии, независимую адвокатуру, свободные СМИ и гражданское общество. Затем он объявил себя лидером нации и фактически пожизненным президентом. Хотя в мирном соглашении было прописано, что президент Рахмон остается у власти лишь на один срок — семь лет. Сегодня смена власти в Таджикистане может произойти либо в рамках одной семьи, либо через революцию или переворот.
Под одной семьей вы имеете в виду передачу власти от Эмомали Рахмона его сыну Рустаму?
Он главный претендент. Но раньше рассматривались и другие кандидатуры из семьи. Например, дочь Озода Рахмон. Сейчас подрастает и новое поколение. У Рустама Эмомали уже появляются конкуренты внутри самой семьи. Оппозицию они полностью уничтожили, поэтому других лидеров вне семейного круга просто не видят. Конкуренция переместилась внутрь семьи. Это не вариант Туркменистана, где был один очевидный наследник.
Эмомали Рахмон до сих пор не передал власть, хотя об этом говорят уже много лет. Это потому, что он не решил, кому именно ее передать, или потому, что ему самому нравится быть у власти?
Несколько лет назад я уже говорил, что он фактически обречен оставаться президентом до конца жизни. Причин две. Во-первых, это особенности его характера. Он хочет всегда оставаться первым человеком в государстве. Во-вторых, он знает своих детей лучше, чем кто-либо из нас. Отсюда и неуверенность. Он понимает, какие проблемы создал внутри страны, и, возможно, считает, что только он сам способен удерживать ситуацию под контролем.
Есть мнение, что трудовые мигранты из Таджикистана — это именно та часть общества, которая может повлиять на смену режима.
Я считаю, что трудовые мигранты действительно представляют собой силу, способную изменить ситуацию в Таджикистане. Они уже сейчас оказывают огромное влияние, прежде всего экономическое. Объем денежных переводов мигрантов в два раза превышает государственный бюджет страны. Рахмон понимает, что таджикские мигранты — это реальная сила. Он их боится и одновременно недолюбливает. Поэтому делает все, чтобы они не возвращались домой, а оставались там, где находятся сейчас, зачастую бесправными и зависимыми. Россия, кстати, использует этот фактор как инструмент давления на Рахмона. Каждый раз, когда он пытается занять более или менее самостоятельную позицию по международным или региональным вопросам, Москва напоминает ему о мигрантах. Сигнал простой: если захотим, начнем массово высылать ваших граждан, и тогда посмотрим, какие последствия это вызовет внутри страны. Поэтому Рахмон вынужден учитывать позицию России и во многих международных и региональных вопросах следовать ее линии.
Олена Мищенко