Северный Кавказ сегодня редко оказывается в центре внимания европейских СМИ. Однако именно здесь происходят процессы, которые могут существенно повлиять на будущее региона и самой России. О том, как война изменила жизнь жителей Северного Кавказа, что происходит в республиках и как меняются их отношения с Москвой, рассказал чеченский политэмигрант Муса Таипов.
Почему, на Ваш взгляд, сегодня о Северном Кавказе говорят не часто?
Деление на Северный и Южный Кавказ во многом условно — оно появилось в российской традиции. Исторически Кавказ — это единое пространство. Его история хорошо изучена, но доступ к достоверным источникам по-прежнему ограничен: многие документы, вероятно, остаются в российских спецархивах. При этом Запад всегда проявлял большой интерес к Кавказу — многочисленные путешественники и исследователи оставили богатое наследие.
Сегодня же внимание приковано к российско-украинской войне и событиям на Ближнем Востоке. На этом фоне Северный Кавказ оказался в тени.
Как жители региона воспринимают происходящее?
В основном негативно. Если посмотреть, кого Россия чаще всего отправляет на войну, становится очевидно, что непропорционально большую цену платят малочисленные народы — жители Северного Кавказа, Дальнего Востока и российского Севера. Северный Кавказ всегда находился под особым контролем Москвы. Это стратегический регион.
Люди крайне негативно относятся к войне, но открыто говорить об этом невозможно. Если человек отказывается участвовать в боевых действиях, давление начинают оказывать на его семью. Например, в прошлом году пожилая супружеская пара приехала из Австрии в Чечню навестить родственников. Их задержали и сообщили сыну: если он не вернется, его пожилого отца отправят на фронт. В итоге сын был вынужден приехать.
По сути, весь народ находится в заложниках. И так продолжается уже не первое десятилетие. После того как в 2018 году было окончательно подавлено активное сопротивление, ситуация стала еще жестче. Даже находясь за пределами России, мы не можем говорить абсолютно свободно. Любое резкое заявление может обернуться преследованием родственников.
При этом каждая республика Северного Кавказа живет в своей политической реальности. Но Чечня всегда отличалась тем, что сопротивление здесь было самым продолжительным и ожесточенным. Практически нет села, которое не уничтожали бы дважды или трижды. Некоторые населенные пункты вообще исчезли с карты.
Сохраняются ли сегодня протестные настроения в республиках?
Я знаю, что выходцы из Дагестана и других республик Северного Кавказа создали в Украине свои подразделения и воюют против России. Но их слишком мало, чтобы они могли серьезно влиять на ситуацию у себя дома. Внутри республик любое сопротивление жестко подавляется. Народ фактически находится в заложниках. Сегодня людей могут посадить даже за «лайк» в социальных сетях, не говоря уже о комментариях.
В СМИ все чаще появляются сообщения о делах против молодых жителей республик по обвинению в терроризме. Это тоже способ запугивания?
Мне часто пишут: «Почему вы не восстанете?» Но люди не понимают, в каких условиях живет Чечня. Я публиковал карту российских военных баз на территории республики. Там до сих пор размещены более ста тысяч российских военных и сотрудников силовых структур.
Может ли экономический кризис стать спусковым крючком для протестов?
Все может измениться, если у Кремля закончатся деньги. Возьмем Рамзана Кадырова. Его часто пытаются представить недалеким человеком, но это не так. У него сильная команда советников. Если прекратится финансирование или что-то случится с Владимиром Путиным, ситуация может резко измениться. Кадыров предан лично Путину, а не российскому государству.
Но в Кремле, вероятно, это понимают?
Именно поэтому во главе республик Северного Кавказа сегодня назначают в основном выходцев из силовых структур. Посмотрите на Дагестан, Северную Осетию, Ингушетию, Карачаево-Черкесию, Кабардино-Балкарию — практически везде ключевые должности занимают бывшие сотрудники спецслужб или силовых ведомств. Это не случайность, а система.
Я строитель по образованию, поэтому приведу такое сравнение. Вся Россия сегодня напоминает купол. Пока в конструкции нет слабого места, она держится. Но стоит появиться одной уязвимой точке — и вся система может рухнуть.
На мой взгляд, самое уязвимое место — Москва. Когда украинские беспилотники начали долетать до российской столицы, именно тогда жители Москвы впервые по-настоящему почувствовали, что война перестала быть чем-то далеким.
То есть ключевые перемены, по Вашему мнению, могут начаться не в национальных республиках, а тогда, когда последствия войны в полной мере почувствует Москва?
Кремль рассчитывает, что любой протест в регионе можно быстро подавить силой. Все народы России видели, что произошло с Чечней, и какой была реакция международного сообщества. Поэтому многие понимают: если подобное случится с ними, рассчитывать на серьезную внешнюю поддержку не приходится. Но дело не только в Путине. Его часто воспринимают как главный источник всех проблем, однако, на мой взгляд, проблема гораздо глубже — в самой имперской политике российского государства.
Я часто говорю, что Россия — токсичная система. Это как разбитый градусник: кажется, что ртути немного, но она быстро растекается и отравляет все вокруг. Когда разговариваешь с человеком вне политики, общение может быть совершенно нормальным. Но стоит заговорить о правах народов или об имперской политике, реакция часто меняется. Страх и многолетняя государственная пропаганда оказываются сильнее.
Сегодня российское общество, на мой взгляд, во многом держится именно на страхе перед властью.
Олена Мищенко