В январе 1991 года, на фоне распада СССР, в Риге и других городах Латвии прошли массовые акции в защиту независимости страны. Тысячи людей вышли на улицы, строили баррикады вокруг ключевых объектов — парламента, телецентра, мостов, — опасаясь силового вмешательства советских структур.
В ходе противостояния подразделения советского ОМОНа предприняли вооружённые атаки. 20 января 1991 года в Риге были убиты пять человек, десятки получили ранения. Эти события стали одними из самых драматичных в борьбе Латвии за восстановление независимости.
Дайнис Иванс в 1991 был председателем Народного фронта Латвии, и первым заместителем председателя Верховного совета Латвии во время баррикад, а сейчас сценарист, публицист и преподаватель.
Когда, по-вашему, у латышского общества появилось реальное ощущение, что независимость возможна — и было ли оно вообще до конца 80-х?
Дайнис Иванс: Я думаю, что отделиться мы хотели всю жизнь. Я даже удивляюсь, я родился после Второй мировой войны, где-то 15 лет после. И я не видел свободной Латвии. В школе не говорили правду, потому что наказывали за правду. В школе учили все эти советские побасёнки. И я просто удивлялся, что пришло время, когда мы видели, что начинается шататься Советский Союз, эта империя зла. Мы не любили его. Мы там говорили то, что надо, но никакой любви к этой системе не было. И я думаю, с большой радостью уже подумали, что это возможность уйти. Уйти и как можно скорее уйти. И когда появился Народный фронт, было понятно, что мы желаем только независимой Латвии.
До января 1991 года в Латвии ещё надеялись на диалог с Москвой. Что изменило эти настроения окончательно?
Дайнис Иванс: До баррикад в борьбе Народного фронта и после провозглашения Декларации о независимости, что мы восстанавливаем украденное у нас государство в 1918 году, некоторые люди думали, что, ну, может быть, надо как-то более постепенно это делать, надо разговаривать с Москвой. Между прочим, и западные лидерыли нам все время советовали: вы правы, правда на вашей стороне, ну, говорите с Горбачевым, говорите с Москвой. Никакой особенной западной поддержки свободных стран у нас не было. Но после января, но мы уже знали, что приближаются, что наши законодатели не хочет, чтобы мы отменили свою декларацию независимости. Мы уже в декабре знали, что будут какие-то провокации специальной и военной операции Кремля в Латвии. Мы не знали такое точное время, и мы готовились к этому. Но когда мы увидели13 января, что творит с большой жестокостью советская армия, прославленный русский солдат в Вильнюсе против невооруженных людей, которые просто защищали голыми руками свою свободу и свободу слова, я думаю, что у многих, которые еще надеялись на какие-то переговоры, эта надежда полностью исчезла. Мы поняли, что с этим противником, с этим врагом никакой совместной жизни не было, нет и никогда не будет.
Почему именно январские события 1991 года стали переломными не только для Латвии, но и для отношения Запада к Балтийским странам?
Дайнис Иванс: Январь 1991 — это был переломный момент, потому что тогда вся ложь Кремля, вся гадость, можно сказать, этой власти, выплыла наверх. Они не могли притворяться, что они хотят демократии. Наши люди с голыми руками стояли против танков, которые должны были идти и нападать на Ригу. Эти люди поменяли общественное мнение в западных странах. А это общественное мнение повлияло и на политиков западных стран, которые как-то были безразличны пред этим. И нам открылись очень многие двери, нам открылся диалог. Именно после этого я сам с мандатом нашего Верховного света был послан в Соединенной Штаты Америки. Швеция, финансировала это моё путешествие вместе с Брониславом Кузьмицкисом, спикером Литовского парламента, замом Лансбергиса. И тут я почувствовал, как наши баррикады влияют, например, на общественное мнение в Штатах. В ту ночь, 20 января, была кульминация баррикад, когда советские силовые структуры напали на наше Министерство внутренних дел, убили 7 человек, многих ранили и убили в том числе кинооператоров. Погиб очень известный оператор, Андрей Слапиньш, мой друг. Меня пригласили выступить в Вашингтонском государственном радио. Это было утро, потому что там разница времени. И тогда я впервые у входа в студию видел портативный телевизор. Показывал кадры из Риги, как стреляют, разбомблённые гражданские автомашины. И вдруг кадр: стоят наши люди, между прочим, некоторые известные актеры Латвии, министерства. Стояли плечом к плечу и улыбались. Мне кажется, что многие за рубежом поняли, что такой народ очень трудно победить силой.
Наталия Брыжко-Запур, директор Польског Радио для Заграницы, в 1991 году была начинающей журналисткой на Польском телевидении, которую отправили в Ригу.
Наталия Брыжко-Запур: Народный фронт в Латвии тогда объявил оборону города, и в Латвии уже стояли тогда баррикады, костры на улицах, люди грели руки. Я полетела туда, где была такая, что прилетает еще режиссер из Украины, Черновцов, тогда еще советской Украины, и рижский оператор с нами должен был работать. Я прилетела первой 20 числа. Я провела весь день, в принципе, отдыхая, готовясь уже к следующему дню. Мы на следующий день должны были начать работать. Потом прилетела тогда большая делегация польского сената, маршалы, спикер, там, маршал по нашему Стельмах с большой делегацией. Были переговоры с рижским тогда парламентом, тогда еще тоже Советский Союз советской Латвии. Все были друг с другом довольны, потому что находили общий язык многие. Тогда у нас уже, конечно, было после первых президентских свободных выборов. То есть Польша уже себя ощущала абсолютно освободившейся от всех этих коммунистических уз связей. Вот и я пошла встретиться со знакомыми, которые прилетели с этой сенатской делегацией. И мы сидели где то в кафе, наверное, отеля, в котором была делегация. Ну, вообще настолько все это было сильным впечатлением, что я некоторые моменты помню, вот буквально как картинки по хронологии. Потому что, конечно, для меня это тоже были большие очень эмоции. Во всяком случае, мы сидели, общались, и вдруг стало как то в этом кафе становиться меньше людей, все меньше и меньше. То есть, понятно, куда то начали все выходить, выбегать, и понятно было, что что то происходит. Я как начинающий журналист, конечно, тоже начала интересоваться. Мы слышали выстрелы, я оделась и пошла посмотреть, что происходит. Тогда я еще не знала, что люди погибли. Я тогда только слышала, что где то что то, где то есть выстрелы. И я вот находилась, ну, буквально в том месте, где все это происходило по на слух. Просто я туда пришла. Да, конечно, было страшно. И даже, я бы сказала, что было жутко, потому что еще даже бы, ну, просто порох не осел, так сказать. Тогда уже стало ясно, что это ОМОН. Что была перестрелка тогда пошла по толпе как бы информация. Тогда же у нас еще не было мобильных телефонов всех, и не было такой возможности, чтобы быстро друг другу передавать информацию, что, видимо, есть жертвы. Но что это атака отбита. И вот этот момент был, наверное, тут важным и интересным. На следующий день только подключились мои сотрудники, прилетел режиссер украинский, и подошел рижский оператор, подошел с телекамерой, на которой остались капельки крови, потому что погиб журналист и оператор, который работал с этой камерой. И на Рижском телевидении решили не стирать кровь с камеры. И мы два или три дня, мы все время работали вот с такой аппаратурой, с такой памятью необычной. У меня осталась где то фотография, у меня был какой то маленький аппарат, я сфотографировал эту камеру на ней. Сейчас на этой фотографии уже мало что видно, но еще немножко я то знаю, что там на ней, так что видно. Но, наверное, в архиве польского телевидения должен быть целый фильм.
Ирина Кудрявцева
Полностью сюжет слушайте в звуковом файле.