Чем подпитывается империализм Путина и его окружения?

Выясняем вместе с польским историком профессором Хенрыком Глембоцким.

Иллюстративное фото.

EPA/ANATOLY MALTSEV Dostawca: PAP/EPA

Что в голове Путина и его окружения? Все те же стереотипы о России и мире, что и у его предшественников в Кремле. Это не случайность, а закономерность той спирали, в которую закручивается российская история, продолжающаяся в современности. Об идеологических основах современного имперского мышления российских элит мы беседуем с польским историком профессором Хенрыком Глембоцким (Henryk Głębocki).

Профессор Глембоцки отмечает особенность избирательной памяти Путина и вообще россиян.

Хенрык Глембоцки: В воспоминаниях Путина это очень отчетливо проявляется. У него есть травма Второй мировой войны и травма той цены, которую за нее пришлось заплатить, потому что практически каждая российская семья кого-то потеряла, главным образом на фронте. И рассказы о целых деревнях, населенных пунктах, где не осталось ни одного здорового мужчины, — это также существует в памяти россиян. Но в то же время эти десятки миллионов жертв как бы заслонили собой и более ранние преступления сталинского периода — Великую чистку, жертв ГУЛАГа, Большого террора 1937–1938 годов. Но память о (Второй мировой. — Ред.) войне является подлинной, она есть в каждой семье. И теперь построение российской идентичности и оправдание этой жертвой — подлинной жертвой Второй мировой войны — собственной власти и экспансии, по сути, было осознанным выбором, осознанным социотехническим приемом, предпринятым специалистами именно по дезинформации. И здесь есть одна вещь, которую мы обычно не осознаем, но можем предполагать: люди, которые управляют Россией, а также, парадоксальным образом, значительная часть других элит, например тех, кто ушел в бизнес, в начале 1990-х годов были направлены в этот бизнес тогдашними спецслужбами. Очень многие из этих людей прошли своего рода отбор, кастинг и даже подготовку еще в 1980-е годы или раньше.

А во что эти люди верят, каковы их убеждения?

Отношение к настоящей религии у них носит чисто утилитарный характер. Ситуация с Русской православной церковью, о которой стали много говорить в связи с этой войной (РФ против Украины. — Ред.), особенная. То есть РПЦ сначала была буквально уничтожена Сталиным в 1930-е годы, а затем, по приказу того же Сталина и подчиненных ему функционеров в 1943 году была воссоздана и поставлена под контроль Сталина: епископы контролировались или направлялись НКВД — МГБ — КГБ. Поэтому РПЦ рассматривается лишь как своего рода идеологическая опора Кремля. А настоящая религия элит, а я наблюдал этот процесс с 1990-х годов, — это зацикленность на геополитике, своего рода увлечение геополитикой. Все эти люди из окружения Кремля, в том числе интеллектуалы, которые работают советниками, просто заворожены картой, геополитикой. И эта геополитика рассматривается отчасти подобно немецкой геополитике 1920–1930-х годов, когда геополитические взгляды, соединявшие политику и географию, служили для обоснования таких теорий, как Lebensraum, то есть права на «жизненное пространство» и на экспансию. Это такое дарвинистское видение мира.

Однако, когда в России к власти пришел Борис Ельцин, на Западе многим казалось, что Ельцин борется против империи и выступает за какую-то демократическую Россию. Однако его ближайшие соратники в итоге создали именно того монстра, который сегодня ведет войну. В чем была допущена во времена Ельцина ошибка? Или все шло закономерным для России путем?

Сам выбор Путина Ельциным в качестве своего преемника был осознанным выбором — опереться на спецслужбы, которые родом из советского прошлого. В России не было своего рода Нюрнбергского процесса за преступления предыдущих режимов. Архивы также остаются закрытыми. Две страны, которые являются своего рода символами последствий отсутствия исторического осмысления прошлого и неосмысленной памяти о преступлениях прошлого, — это Беларусь и Россия. Там архивы закрыты, и никто не предстал перед судом за преступления коммунистического периода. Поэтому здесь мы имеем дело с полной преемственностью, даже своего рода «генетической» преемственностью, потому что речь идет о семьях: в КГБ существовали целые роды, целые семейные династии. Эти элиты сознательно восстановили или сформировали именно такую историческую память — не только потому, что именно так они воспринимали ХХ век, но и потому, что это было для них выгодно. Сначала — для присвоения имущества, а потом выяснилось, что их амбиции значительно шире: восстановление сферы влияния и возвращение имперских позиций. И они умеют это делать, потому что именно этому они были обучены.

Но России, кажется, трудно достичь своих империалистических целей в одиночку. Зато у нее всегда были шансы на победу, когда ее поддерживали другие западные державы, как, например, во время Второй мировой войны. А сейчас, похоже, такой поддержки нет, так что означает ли это, что у нее нет шансов на победу?

Я могу ответить, ссылаясь на определенные исторические аналогии, на определенный опыт, потому что этими аналогиями мыслят и российские элиты. Более отдаленные исторические аналогии я сам описал в книге, которая недавно вышла в новом издании: Fatalna sprawa. Kwestia polska w rosyjskiej myśli, propagandzie i debatach politycznych epoki Wielkich Reform (1856-1866) («Роковой вопрос. Польский вопрос в русской политической мысли, пропаганде и политических дебатах эпохи Великих реформ (1856–1866)». Этот «роковой вопрос» —  российские проблемы с Польшей. В середине XIX века, в эпоху оттепели, после поражения у Севастополя так называемый польский вопрос, польские национальные устремления действительно были чем-то, что дестабилизировало империю после проигранной тогда Крымской войны. Стратегия, которую использовал тогдашний министр Александр Горчаков, заключалась в постепенном восстановлении российского потенциала и международного положения России посредством смены партнеров. Напомним, что, парадоксальным образом, первым таким близким партнером была Франция при Наполеоне III после 1856 года, которая победила Россию в Крыму. Но после 1863 года, то есть именно после кризиса, вызванного польским восстанием 1863 года, отношения охладели, и на место Франции пришел совершенно новый партнер. Это была Пруссия, а затем объединенная «кровью и железом» Германия канцлера Отто фон Бисмарка. И без России Пруссия наверняка не смогла бы объединить всю Германию, а это, прямо говоря, был геополитический переворот, который позднее привел к началу Первой мировой войны. Но все это было также элементом осознанной российской политики, направленной на геополитический союз с Германией. И вот этот поиск партнеров, именно поиск партнеров при готовности их менять или заменять, — это своего рода черта российской дипломатии еще со времен Ельцина, а также господина Лаврова. При этом обращались именно к стратегии периода после поражения в Крымской войне, сравнивая те времена с тем, как Россия в форме СССР проиграла в результате холодной войны. Это иногда называют российской разновидностью «веймарского синдрома». То есть это ситуация, отчасти похожая на положение Германии, которая проиграла Первую мировую войну, и общественная фрустрация привела к передаче власти радикальным силам. Напомним, что в Германии почти сто лет назад за власть боролись тоталитарные силы: с одной стороны — нацисты, национал-социалистская партия, а с другой — коммунистическая партия. Россия сегодня в значительной степени страдает от очень похожего синдрома, который привел к власти и легитимировал нынешнюю политическую команду. Она, конечно, искала партнеров, и предложения, которые Владимир Путин выдвигал в адрес западного мира, в том числе по случаю годовщины Второй мировой войны в 2020 году, фактически представляли собой предложение вернуться к разделу мира на сферы влияния. Для нас, конечно, в этой части мира, для народов, живущих между Балтийским и Черным морями, это справедливо ассоциируется с соглашениями СССР (с западными союзниками во время и после Второй мировой войны. — Ред.) в Ялте, Тегеране, Потсдаме, то есть с разделом наших государств и народов «великими» державами. Но именно такой постулат Путин и его окружение выдвигали и продолжают выдвигать до сих пор, потому что именно такова цель этой войны — возвращение к прежней сфере влияния. Кто будет партнером? Это может измениться. Ведь Германия была главным экономическим партнером России вплоть до начала ею открытой войны в 2022 году. Но даже аннексия Крыма и война в Донбассе не разорвали прекрасно развивавшиеся экономические отношения между Германией и Россией, геополитическим покровителем которых в конечном счете прежде всего был Китай. И это очень отчетливо видно также в исторической пропаганде, где вдруг можно увидеть фильмы, доказывающие, что татаро-монгольское иго, возможно, было не таким уж плохим и что Россию с Азией связывает больше, чем с Европой.

Виктор Корбут

Аудиоверсию интервью с Хенрыком Глембоцким слушайте в добавленном файле.