Как строить нормальные отношения между странами и народами, показывает история польско-украинских отношений — от споров в прошлом до сотрудничества в наше время. В этом контексте особенно интересна антология источников Lwów 1918–1919. Miasto wielu stron. Antologia tekstów źródłowych na temat wydarzeń lwowskich 1918–1919 («Львов в 1918–1919 гг. Город многих сторон. Антология источников о львовских событиях 1918–1919 гг.»), изданная в Варшаве Центром диалога им. Юлиуша Мерошевского (Centrum Dialogu im. Juliusza Mieroszewskiego). Это пронзительный рассказ о драматических событиях, которые затронули польское, украинское и еврейское население города, увиденных глазами тех, кто их пережил. Исторические документы подготовила Ягода Вежейска (Jagoda Wierzejska).
Этот том — собрание свидетельств, показывающих, что Львов был городом многих языков и религий, городом, в котором разные общины имели свои надежды, притязания и собственные представления о будущем. Книга показывает, как рождаются национальные мифы и как конкурирующие нарративы влияют на то, что мы помним, а что предпочитаем замалчивать. Эта книга — источник знаний для всех, кто хочет лучше понять историю Львова, польско-украинские отношения и сложные судьбы Центрально-Восточной Европы — без упрощений и без одной господствующей версии событий.
Ягода Вежейска работает на факультете полонистики Варшавского университета и исследует историю литературы и культуры XX и XXI веков. Что способствовало тому, что она занялась Львовом, военными событиями, которые, кажется, более сложны и болезненны, чем литература и культура?
Ягода Вежейска: Эта антология источников является частью более широкого проекта, связанного с Восточной Галицией в межвоенный период, то есть между 1918 и 1939 годами. Он касается того, как формировался польский дискурс об этом регионе, а также как складывались контрдискурсы — прежде всего украинский и еврейский. Львов в 1918–1919 годах представлялся мне особенно интересным примером такой спорной территории и пространства. Две национальные группы — поляки и украинцы — не без оснований считали его своим. Об этих основаниях можно спорить, но каждая сторона какие-то основания имела. В то же время история Львова и всего региона привела к формированию крайне сложных коллективных и культурных индентичностей, сильно конфликтующих нарративов, вопросов, ответом на которые должна была стать эта антология. Польская память о том, что произошло во Львове в 1918–1919 годах, фактически почти не учитывает украинскую перспективу, а тем более еврейскую; при этом она полностью теряет из поля зрения немецкий и австрийский взгляды. Не иначе обстоит дело и с украинской перспективой, для которой, разумеется, контрапунктом является польский нарратив, однако он известен ей очень слабо. История львовских евреев также ускользает из украинского повествования. Меня поразило то, насколько различны не только память и нарративы о львовских событиях, но и насколько они избирательны, насколько они не находятся в диалоге или хотя бы в осознании существования друг друга. История Львова — это история, которая позволяет сопоставить различные нарративы об одних и тех же событиях, но по-разному воспринимаемых. Это сопоставление позволяет увидеть на одной сцене разных участников одной и той же драмы с очень разными перспективами, при этом не всегда одни участники осознают точку зрения других.
Львов в своей истории был частью Руси (Галицко-Волынского княжества), принадлежал Польскому королевству, входил в состав Речи Посполитой, Австрийской, а затем Австро-Венгерской империи. И вот наступает 1918 год. Завершается Первая мировая война. Австро-Венгрия распадается. Каким к тому времени был Львов?
Ягода Вежейска: Львов был городом, который отличался высокой степенью мультикультурности и многонациональности. В городе проживало польское большинство, но это не было подавляющее большинство. Поляки составляли около 51% населения — это данные за 1910 год. В 1910 году состоялась последняя перепись населения в Габсбургской монархии (Австро-Венгрии. — Ред.). Но эта перепись не позволяет с высокой точностью определить национальный состав населения. Дело в том, что в рамках переписи спрашивали о вероисповедании и о языке, используемом в повседневной жизни дома конкретным человеком. При этом не задавался вопрос о национальности, поэтому мы можем делать лишь определенные выводы на основании данных о религии и языке. И эти данные существенно различаются, поскольку еврейское население не могло указать идиш в качестве своего повседневного языка. Чаще всего оно указывало польский язык, что завышало процентную долю людей, говорящих по-польски.
А почему еврейское население не могло указывать идиш?
Ягода Вежейска: В австрийской переписи населения, которая проводилась фактически с начала второй половины XIX века, идиш не признавался официальным языком, а рассматривался как разновидность говор. В связи с этим он вообще не учитывался в переписи. В рамках переписи можно было выбрать только из предложенных языков — указать любой язык по своему усмотрению было нельзя. Нужно было вписаться в ограниченный набор вариантов. Идиш в этот набор не входил. Что это означало на практике? Евреи, которые в повседневной жизни пользовались идишем, очень часто знали и другие языки. Евреи Галиции нередко использовали польский язык, например при ведении дел, а также часто — хотя бы на базовом уровне — украинский язык, например в торговле с местным населением. Это были люди, которые очень часто владели более чем одним языком, хотя, конечно, были и такие, которые говорили исключительно на идише. Однако и те, и другие должны были указать какой-то язык, но идиш не мог быть таким вариантом. Поэтому значительная часть еврейского населения указывала польский язык.
Как это повлияло на происходившее позже?
Ягода Вежейска: Это очень интересный вопрос. Действительно, случалось, что польские элиты, ведя дипломатическую борьбу за принадлежность Восточной Галиции к польскому государству, завышали процент польского населения в этом регионе, причисляя еврейских жителей к полякам, поскольку те пользовались — по крайней мере официально, согласно статистическим данным — польским языком. Известно, что этнический аргумент, то есть вопрос о том, какая национальность преобладает на данной территории, уже тогда имел большое значение. Польская сторона, как и украинская, стремилась показать, что на спорной земле проживает как можно больше «своих» жителей. В этом смысле еврейское население становилось объектом определенного статистического присвоения — на основе языкового критерия.
И, наверное, в 1918 году случилось что-то, что должно было решить этот спор?
Ягода Вежейска: Это правда. Начнем с того, что польско-украинский спор за территорию Восточной Галиции, то есть восточную часть австрийской провинции, называвшейся Галицией, имеет долгую историю. Он не начался в 1918 году. Его корни уходят как минимум в середину XIX века, а, на мой взгляд, даже глубже. Во второй половине XIX века он постепенно нарастал и обострялся так, что последняя декада XIX века и первая декада XX века уже показывали, что Галиция напоминает пороховую бочку. Это был чрезвычайно конфликтогенный спор, потому что на национальный конфликт накладывались также социальные противоречия, религиозные и культурные конфликты. Таким образом, возник очень сложный исторический фон, который в итоге привел к ситуации, которую я бы назвала своего рода «большим неразрешимым спором». За Восточную Галицию и за Львов, находившийся в центре этой Галиции, соперничали два народа, уже тогда сформировавшиеся, имевшие сознательные элиты, народы, которые не без оснований считали эту землю своей. Это были два народа, которые не представляли себе существования своего государства без этой части территории и без Львова. Для обоих этих народов — поляков и украинцев — Львов был чрезвычайно важным городом. Поляки составляли 51% населения Львова, евреи — немногим более 27%, являясь второй по численности группой в городе, а украинцы — 19% населения. Однако все эти группы воспринимали Львов как центр своей политической, социальной, культурной и религиозной жизни. Это был город, с которым они по-разному были связаны, а как минимум две из них — поляки и украинцы — также выдвигали территориальные и государственные притязания на эту землю и этот город. 1918 год стал концом существования Габсбургской монархии и открыл возможность для обоих народов заявить свои права на эту землю. Конфликт в этот момент был настолько острым, что не было найдено иного способа отстоять спорную территорию, кроме как взяться за оружие и начать борьбу. Таким образом, 1 ноября 1918 года начинается битва за город, которая открывает почти полуторагодовую польско-украинскую войну за территорию Восточной Галиции — земли, которые украинцы считали своими, а поляки — частью своей национальной территории.
Что тогда происходило на улицах Львова? Поскольку я видел в изданной под вашей редакцией антологии фотографии различных боев на улицах Львова. И подумалось: ведь сегодня также во Львове не спокойно, только идет не украинско-польская война, а украинско-российская, Россия атакует Львов дронами… Но ваша книга это и пример того, как можно спорные темы истории обсуждать, изучать спокойно. Значит, и в реальности был возможен диалог? Или чувства, эмоции оказались сильнее разума? Или все дело в тех самых исторических обстоятельствах?
Ягода Вежейска: Действительно, Львов в тот момент мгновенно стал очень опасным местом. 1 ноября, а точнее в ночь с 31 октября на 1 ноября 1918 года, вспыхнули бои. Стороной, которая их начала, была украинская сторона. Украинцы хотели поставить поляков перед свершившимся фактом, заняв Львов, поскольку они чувствовали, в каком направлении будут развиваться как военные, так и дипломатические усилия поляков, а предугадать это было не так уж сложно. В результате украинцам удалось занять значительную часть города. Это вызвало оборонительные усилия со стороны польского населения, и началось сражение. Сражение, которое охватило весь город. Интересно, что наибольшие разрушения Львову принесла не Первая мировая война, поскольку военные действия в ее ходе не привели к значительному разрушению городской застройки. А разрушения принесла именно битва за Львов в ноябре 1918 года, а затем и последующий артиллерийский обстрел города. Бои велись буквально на улицах, в жилых домах. Отдельные участки улиц, площади, целые дома, подвалы и чердаки превращались в опорные пункты, из которых велось наступление или оборона. Различные точки, которые мы и сегодня можем отметить на карте Львова, функционировали как небольшие или крупные посты, опорные позиции, точки обороны. Так же использовались и частные квартиры, и отдельные дома, и цитадель, и даже храмы. Таким образом, город фактически превратился в поле боя со всеми последствиями для гражданского населения и городского пространства. Когда украинские подразделения отступили из города, среди польских военных, польских гражданских и польской части львовского общества возникла эйфория, которая не всегда принимала формы позитивных эмоций. Она также принимала формы разрушительные и насильственные. В городе это вылилось в события, которые трудно назвать иначе, чем вспышкой агрессии и насилия, направленного против еврейского населения города. Искрой послужили действия польских солдат, которые с высокой вероятностью получили определенное негласное одобрение командования, возможно даже высокого ранга. К польским военным присоединилось гражданское население, преимущественно польское, хотя, возможно, не только оно. Погром длился три дня. Трудно отрицать участие в нем польских солдат, хотя некоторые историки пытаются это делать, а также значительной части польского гражданского населения, возможно при участии и других национальных групп. В целом львовское общество было смешанным, однако участие поляков в этих событиях было, безусловно, очень значительным.
Виктор Корбут
Аудиоверсию интервью с Ягодой Вежейской слушайте в добавленном файле.