Новогодние праздники — время, когда особенно хочется вернуться к сказкам, легендам и мифам. Сегодня мы приглашаем вас в мир польской фантазии — к образам, которые на протяжении веков вдохновляли художников и поэтов. Сирены, русалки, свитезянки, загадочные водные существа — прекрасные и опасные одновременно. Они пленяли пением и красотой, обещали свободу и нарушали привычные правила. Когда-то эти образы отражали человеческие страхи и желания, а сегодня всё чаще звучат как метафоры свободы, силы и бережного отношения к природе.
И на эту интересную тему мы беседуем с искусствоведом Моникой Пшипковской.
Надо отметить, что сирена и русалка в польской мифологии — это два разных персонажа. Что их отличает?
Моника Пшипковска: Иконография сирен уходит корнями в античную культуру — прежде всего в искусство Древней Греции и Рима. В античности этих существ чаще всего изображали как наполовину женщин, наполовину птиц, хотя встречаются и образы, в которых сирены предстают в виде полуженщин-полурыб. В любом случае это были фигуры, равнодушные к судьбе людей: они заманивали их своим пением, а затем губили. Поэтому образ сирены всегда нёс в себе мотив бунта против человеческого мира. Это существо, которое одновременно восхищало своими талантами, красотой и голосом и в то же время оставалось загадочным и опасным.Что касается русалок, то они однозначно связаны с миром славянской мифологии. Это не образы далёких морей, а персонажи, обитающие у прудов, озёр, в прибрежных зарослях. Русалки были героинями локальных, народных историй, с помощью которых простые люди пытались объяснить трагические или необъяснимые события: почему кто-то в отчаянии пришёл к воде, почему утонул, что стало причиной несчастья. В фольклорных рассказах русалки часто появлялись внезапно — среди камышей, у тихого водоёма. Их красота, улыбка и лёгкость притягивали молодых мужчин, приковывали внимание, пробуждали желания. По сути, эти истории рассказывали о беззаботности молодости, о жажде чувственности, об открытости к — скажем так — эротическим приключениям. Но одновременно они были и завуалированным предостережением: встреча с русалкой, начинавшаяся как нечто приятное и манящее, почти всегда заканчивалась трагически для главного героя.
Можно ли сказать, что эпоха романтизма особенно способствовала появлению мифических существ в польской живописи и литературе?
Моника Пшипковска: И Адам Мицкевич, и Юлиуш Словацкий в определённом смысле заново открыли для польской литературы огромный пласт славянской мифологии. Они превратили героинь и героев народных преданий, передававшихся из уст в уста, в персонажей своих баллад, романсов и драм. Каждая встреча человека с этими таинственными, магическими существами — колдуньями, духами природы — становилась рассказом о постоянном соприкосновении человека с миром природы. Этот мир изображался как загадочный, наполненный скрытыми смыслами и историями, способный как подарить счастье, так и привести к гибели. Так, в своих балладах и романсах Мицкевич обращается к образам водных существ — например, к Свитезянке или к героине баллады «Рыбка». Это истории несчастных женщин, покинутых возлюбленными, сломленных трагической любовью. Бросаясь в водную стихию, они находят в ней путь бегства от страдания, но одновременно и возможность продолжить существование — уже в иной форме. Здесь возникает мотив превращения, трансмутации, метаморфозы. Тема метаморфозы была важна ещё для античной культуры, где судьбы героев часто прослеживались через их превращения — из одного существа в другое, из человека в часть природы. Точно так же и мир народных мифов наполнен историями перехода, преображения, пересечения границ. Именно этот мотив — мотив превращения и пограничного состояния — вдохновлял не только литераторов, но и художников, находивших в нём неисчерпаемый источник образов.
Моника Пшипковска: Разве не соблазнительно показать момент, когда прекрасная женщина встречает юношу — и уже в следующую секунду превращается в существо, способное ему угрожать? Именно этот мотив во второй половине XIX века с особой силой проявился в живописи выдающихся польских художников — прежде всего, например, у Яцека Мальчевского. На его полотнах появляются русалки, свитезянки, гопляны, юраты — фигуры, неразрывно связанные с польской стихией, с миром местных мифов и легенд. С одной стороны, это был своего рода поклон художников польским романтическим поэтам-пророкам. В эпоху, когда Польши не существовало как государства, обращение к Мицкевичу и Словацкому означало возвращение к национальной памяти. Именно в народной традиции, в фольклоре они искали подлинные первоисточники польскости, веря, что через эти истории можно пробудить коллективную память. Художники во многом пошли тем же путём, обращаясь к сюжетам славянской мифологии. С другой стороны, эти образы давали вполне изящное оправдание для изображения красоты человеческого тела. Русалки были не только иллюстрацией нравоучительных историй — предостережением против чрезмерного увлечения магией и чарами. Эти картины становились также пространством визуального наслаждения: красотой женского тела, а нередко и молодого мужского, которое рядом с ним присутствует. Коротко говоря, это было искусство, которое формально сохраняло моральный подтекст, но одновременно щедро дарило зрителю эстетическое и чувственное удовольствие.
Мистические существа вдохновляют также современных художников, но в их изображение вкладывается уже иной смысл, не так ли?
Моника Пшипковска: Все персонажи древней иконографии, находящиеся на границе между человеческим миром и миром природы, сегодня очень благодатный материал для поднятия тематики экологии. Для напоминания о том, что в эпоху экологической катастрофы необходимо критически взглянуть на результаты человеческой деятельности и наше отношение к природе. Нимфы воды, сирены, русалки позволяют говорить о загрязнении водоёмов, массовой гибели рыбы, пластике, калечащем морских обитателей. Обращаясь к этим образам, художники возвращают мифы в актуальный контекст и становятся защитниками водной среды. Параллельно феминистское искусство использует водных персонажей, чтобы показать, что человек и природа — партнёры, части одного большого организма, и разрушая стихии, мы разрушаем себя. Нимфы, сатиры, сирены, животные, все существа, которые в древних мифах пугали человека своей стихийностью и «нечеловеческой» природой, в интерпретации современных художников становятся скорее утешительным образом следующего этапа человеческой трансформации. Этапа, в котором человек, вступая в симбиоз с миром, учится лучше к нему приспосабливаться и становиться его частью — более естественным и гармоничным образом.
Автор передачи: Ирина Завиша
Слушайте передачу в прикреплённом файле.